Пятая зона пульса - Юля Артеева

— Здрасьте, — говорю, даже не стараясь озаботиться тем, насколько вежливо звучит мой тон. — Что такое?

— Здравствуй, Вероника, — произносит она с достоинством. — Вы не отвечаете в домовом чате.

Борясь с желанием картинно закатить глаза, я в качестве компромисса просто смотрю в потолок. Складываю руки на груди и интересуюсь:

— А там что, перекличка? Проверяете, кто жив, кто умер?

— Типун тебе на язык!

— Допустим. Так что случилось?

— Вы не отвечаете, — снова заводит она занудным тоном. — А в сети появляетесь!

Меня вдруг тянет рассмеяться. Какая же, должно быть, потрясающая память у этой женщины! И неиссякаемая жизненная энергия. Ведь всю информацию о соседях нужно сначала выяснить, а потом бережно хранить в своей голове.

— Заняты, — вру. — Мама работает, мы с Никитой учимся.

— У нас завтра собрание на первом этаже. — Степенно поправляет короткие волосы. — В девятнадцать ноль ноль, от вас обязательно кто-то должен быть.

— Зачем?

— Как? Прошел год, у нас перевыборы старшего по подъезду. Это очень важно!

Я несколько раз моргаю, глядя на нее. Пробегаюсь по всем чертам лица, и делаю вывод, что она не шутит. Настроена максимально серьезно.

Проглотив смешок, спрашиваю:

— Напомните, сколько раз вас переизбирали?

— Четыре, — отвечает с гордостью, и грудь под леопардовой футболкой внушительно колышется.

— Отлично. Тогда мы снова голосуем за вас.

Завожу руку за спину и нажимаю на ручку двери, чтобы боком начать просачиваться обратно к себе.

— Вероника! Нужна подпись!

— Все Добронравовы в полном составе за вас, Ольга Павловна! Подписываю!

— Постой! Вероника! — восклицает она возмущенно, но голос уже сильно приглушен дверным полотном, и я щелкаю замком.

Помню, было время, когда я боялась ее любопытства и пыталась быть запредельно милой. Задабривала улыбками и соседской болтовней, но вышло только хуже. Ольга Павловна приглашала нас с Никитой к себе, поила чаем, давала с собой пирожки, выспрашивала про маму, предлагала помощь сына, если потечет кран или нужно будет передвинуть мебель. Хотя я уверена, что ее Миша в собственной квартире даже лампочку поменять не может.

Потом то ли мне надоел этот цирк, то ли она окончательно достала меня расспросами, то ли я просто выросла.

Из маминой комнаты раздается звяканье стекла. Так звучит горлышко бутылки, которое нетвердой рукой прислоняют к рюмке. Прикрыв глаза, я визуализирую. Точно знаю, что она сидит сейчас на полу около дивана, с той стороны, где он примыкает к стене. Чтобы можно было спрятать алкоголь в небольшой зазор между ними.

— Кто это был? — раздается голос брата, и я вздрагиваю.

Поднимаю веки и смотрю на его хмурую мордашку, которая выглядывает в коридор. Держится с апломбом, но на самом деле вижу, что тревожится.

— Ольга Павловна. Хотела, чтобы завтра кто-то пришел на перевыборы старшего по подъезду.

— Ничего не принесла? — уточняет.

У меня тут же щемит сердце. Сколько бы я ни делала для этого ребенка, всегда будет мало. Какими-то задворками сознания я понимаю, что это не моя ответственность. Она мне не по размеру, да и досталась несправедливо. Но в этом весь прикол старших в дисфункциональных семьях. Сколько бы я ни крутила в голове правильные мысли, все равно не вытравить ощущение, что именно я ответственна за всех нас.

Откашлявшись, спрашиваю хрипловато:

— Ты голодный? Могу разогреть запеканку.

— Нет, — мотает головой. — Хотелось что-то повкуснее. Сладкое.

— Я завтра куплю что-нибудь в кофейне, ладно?

Никита смотрит на меня странно. Обычно у детей плохо получается скрывать эмоции, но он в этом ремесле бывает слишком хорош.

Помедлив, спрашивает:

— Может, попросишь Лешу? Пусть закажет мне.

— Ник! — одергиваю строго.

— Что? Он же богатый, да?

— Не наше дело: считать чужие деньги.

Брат тянет наверх только один уголок губ, рисуя на своем нежном лице ассиметричную злую усмешку.

Говорит:

— А наши-то че считать? У нас их нет.

Замираю на какое-то время. От напряжения шею ломит, а в висках пульсирует тупая боль. На языке тем временем вертится слишком много всего. Не в силах выбрать правильную мысль, я просто молчу.

И, заставив себя двигаться, я подхожу к Никите и крепко его обнимаю. Он сопротивляется, пытается убрать мои руки, но в какой-то момент обмякает и утыкается лицом мне в живот. Плачет. Очень тихо плачет, я ни звука не слышу, только чувствую, как намокает моя футболка.

Потом отстраняется и сердито вытирает лицо горловиной домашней майки.

Просит грубовато:

— Дай комп поиграть. Я сделаю уроки, обещаю.

— Хорошо, — сдаюсь без боя. — Но пришли фото домашки. Я приеду утром, чтобы проводить тебя в школу.

Ник сразу вскидывается:

— Нахрена? Я собраться сам, блин, не могу?

— Никит, во-первых, чуть почище разговаривай, без «хренов» и «блинов». Во-вторых…

Он перебивает, насупившись:

— Ладно! Утром приедешь, я понял. Домашку сделаю, сам лягу, не маленький. Комп дашь?

— Бери, — пожимаю плечами.

Сегодня почему-то особенно тяжело оставлять его дома наедине с мамой. Когда я прихожу после смены около двух, это все равно другое, у меня остается ощущение контроля ситуации. Но теперь мне безумно сложно делать выбор между тем, что я должна и чего я хочу.

А хочу я поехать с Лешей на свидание и остаться потом у него, как он предложил.

Когда брат снова исчезает в нашей комнате, я достаю из кармана телефон и открываю диалог с Погодиным. Мы не виделись несколько дней, не совпадали графики. Он сейчас работает и много учится, сдает оставшиеся задолженности для восстановления в университете.

Один раз, правда, он забрал меня из кальянной, отвез домой и отчаянно целовал в подъезде. Я видела его уставшие глаза, которые тем не менее светились восторгом и желанием.

Вспоминаю, как наклонился ко мне напоследок, ткнулся губами в ухо и прошептал:

— Люблю.

Кожу обсыпает мурашками, а по спине летит ледяная дрожь, когда я просто воскрешаю в памяти его тон. Леша сказал это уже дважды, я пока не решилась и на первый. Не могу избавиться от дурацкого ощущения, что, признавшись, лишу себя и его возможности выйти из этих отношений. Мне по привычке все еще хочется избегать сильных чувств. Или дать такую возможность ему, если окажется, что не вывозит.

Я открываю наш диалог и нахожу его первое «люблю». Он был пьян, я не поверила, но сердце то замирало, то ломилось прочь из грудной клетки. Казалось, что наутро Погодин пожалеет. Может, удалит сообщение, а может, со свойственной ему прямотой скажет, что это все проклятый джин, который они пили с Темой.

Но этого не случилось. Утром Леша написал совсем другое.

Леша: Я не понял, это что, игнор?

Леша: По-твоему, я зря