Эллиот Майлз - Т. Л. Свон

И, может быть, следовало согласиться, может быть, это помогло бы мне жить дальше и забыть его.

Слышу «дилиньк» знакомого оповещения, и кровь застывает в жилах.

Эд.

Игнорирую сообщение, но телефон дилинькает снова.

Я не хочу общаться с Эдом, потому что знаю, что он будет рассказывать мне о ней.

Я порву связь и с ним.

Меня тошнит от этой гребаной лжи. Хватит загадок, ясно же, что с этой игрой я не справлюсь.

Телефон звякает в третий раз, и я зажмуриваюсь.

Отстань.

Трясущейся рукой подношу кофе ко рту. Четвертое оповещение.

Черт!

Что ж, одним махом покончить со всем…

Беру телефон и открываю сообщение.

Привет, Пинки!

Извини за долгое молчание, был занят.

Я скучал по тебе.

Его сладкие слова снова вскрывают рану, эмоции захлестывают меня, и слезы, запас которых вроде бы иссяк, вновь брызжут из глаз.

Пытаюсь набрать ответ, но перед глазами стоит такая пелена, что я сердито откладываю телефон на стол и вытираю их.

Нет уж, я должна знать.

Пишу:

Как там твоя художница?

Тут же приходит ответ:

Не знаю и знать не хочу.

Ничего не понимая, пишу:

Почему?

Потому что она – не ты.

Как это понимать?

О чем ты говоришь?

Я люблю тебя… Пинки… или лучше сказать – Кейт.

Глаза лезут на лоб, и я отшатываюсь от телефона как ошпаренная: что за чертовщина творится?

Ты будешь доедать свой шоколадный маффин – или его съем я?

Поднимаю голову и вижу Эллиота, сидящего за столиком в противоположном конце кафе; он ловит мой взгляд и мягко улыбается.

И тут что-то лопается внутри меня, и вот я уже в дикой ярости и ненавижу его. Вскакиваю, выхожу из кафе и шагаю прочь по улице.

Не хочу слышать его ложь, не хочу даже близко к нему находиться.

Торопливо перехожу улицу и углубляюсь в парк, испытывая жгучую потребность убраться от него как можно дальше.

– Кейт! – слышу его голос. Он приближается.

Ныряю в заросли и бегу что было сил.

– Кейт! – кричит он, пускаясь в погоню. – Кэтрин, остановись! – Догнав, хватает меня за руку. Я оборачиваюсь и с разворота бью его.

– Отстань от меня! – срывающимся от слез голосом ору как безумная.

Он тяжело дышит, пытаясь успокоить дыхание; глаза широко раскрыты.

– Я тебя люблю!

– Не смей мне этого говорить! – кричу я.

– Я должен был поехать, – шепчет он. – Я должен был знать.

– И теперь знаешь!

– Это ты.

– Тебе потребовалась неделя в ее постели, чтобы в этом убедиться? – с ненавистью шиплю я.

– Нет. – Он на секунду замолкает, словно подбирая слова. – Между нами не возникло никакой «химии».

– И что, из-за этого я должна почувствовать себя особенной, ты, гребаный придурок?!

Его грудь ходит ходуном, он хватает ртом воздух.

– Или мне должно польстить то, что ты ничего такого не чувствовал?

Его плечи опускаются.

– Ты всегда будешь таким, Эллиот, – шепчу я сквозь слезы, отступая на шаг. – Ты всегда будешь желать волшебной сказки… с художницей, или с танцовщицей… или с певицей. – Мое лицо искажается от рыданий. – Тебе нужна необыкновенная.

– Ты и есть необыкновенная, – тоже шепотом отвечает он.

– Нет, неправда! – снова срываюсь я на крик. – Я – просто аппетитная задница, которую угораздило приглянуться тебе в нетбольном платьице.

Он качает головой, словно не находя слов.

– Мы можем оставить это в прошлом.

– Нет!

Он бросается ко мне и обнимает против моей воли, и я бьюсь, пытаясь вырваться.

– Я люблю тебя! – повторяет он. – Я люблю тебя, черт возьми, не делай этого! – Мы боремся, и он пытается меня удержать. – Не делай этого!

– Это уже сделано! – ору я, выдираясь из его хватки. – Ты сделал это – в ту минуту, когда сел в тот гребаный самолет! Все кончено. Я не буду ничьим вторым призом, Эллиот!

Он смотрит на меня во все глаза.

– И уж точно – твоим! – ощериваюсь я. – Ты действительно думаешь, что я могла бы быть с человеком, зная, что он будет отбрасывать меня в сторону каждый раз, когда ему на глаза попадется что-нибудь новенькое и блестящее?

Мы смотрим друг на друга, я – вся в слезах, он – с раздувающимися ноздрями, сдерживаясь из последних сил.

– Клянусь тебе…

Мы слышим сухой щелчок камеры и оба, обернувшись, видим фотографа, который поспешно снимает всю эту сцену.

– Дай сюда! – рычит Эллиот.

О нет!

Парень с камерой пускается наутек, и Эллиот гонится за ним.

Догнав, валит фотографа на землю, и люди вокруг вопят от страха. Эллиот выхватывает у парня камеру и разбивает ее вдребезги.

Фотограф дает ему кулаком в челюсть, пытается встать, и Эллиот сильно бьет его по лицу.

Еще удар, и еще…

Что за кошмар!

Я разворачиваюсь и бегу прочь.

Глава 24

Эллиот

– Ваш брат и поверенный внизу, они внесли за вас залог, – говорит полицейский, записывая что-то в свой блокнот.

Смотрю на него, сжав челюсти.

– Я не сделал ничего противозаконного.

Он тяжко вздыхает, и видно, как ему все надоело.

– Мы с вами это уже проходили, мистер Майлз, раз десять за сегодня. Нельзя уничтожать чужую частную собственность. И нападать на людей тоже нельзя. А теперь перестаньте тратить мое время на ваше вопиющее неуважение к закону.

– А как же мои права? Где моя защита? Я не хочу, чтобы меня фотографировали. Вы что, хотите сказать, что он имеет право делать что-то против моей воли, а я и отреагировать не могу? Я защищал себя и тех, кого люблю. Это мои права сегодня были попраны!

– Послушайте, – опять вздыхает он. – Прекратите изображать тут тупицу. Вы знаете, как это работает. Да ради всего святого, вы же сами владеете медиа-компанией. – Он протягивает мне квитанцию. – Вам предъявлены обвинения в нападении и вандализме, дайте своему поверенному указания, и пусть озвучит ваши аргументы в суде. Не я пишу законы!

Выхватываю бумажку из его руки.

– Вы защищаете преступников – вот что вы делаете!

С этими словами я встаю.

Он только закатывает глаза.

– И прекратите мне тут вращать глазами, черт бы вас подрал! – рявкаю я.

– Захотели обратно в «обезьянник»,