Дракон с шоколадным сердцем - Стефани Бёрджис

Но, засыпая в облаке дымка от какао-бобов, которые вечно жарились в кухне, я каждый вечер представляла, будто в новом жилище, полном шоколада, меня обволакивает другое облако, знакомое и уютное — дымное дыхание моей спящей семьи, и вот оно-то согревает и оберегает. Порой на мои глаза снова набегали слезы: я вспоминала, каково было засыпать рядом с мамой и Ясписом, чувствуя их чешуйчатые бока. Но иногда мне делалось легче просто оттого, что я воображала, как их горячее дыхание окутывает меня.

Шоколад проникал в мои сны, даже когда мне снилась семья. Иногда снилось, как мы с Ясписом соревнуемся в нашем логове, кто найдет больше драгоценностей, но в этих снах вперемешку с золотом и драгоценностями я всегда обнаруживала целые горы сырых какао-бобов, — раз в тридцать больше тех кучек, которые в «Шоколадном сердце» ежедневно молола и растирала в густую текучую массу.

Иногда мне снилось, будто я лежу, привалившись к маминому огромному боку, сине-золотому, горячему, и ее крепкие чешуйки вздымаются у меня под носом в такт маминой речи. Но вместо маминого голоса я почему-то слышала, как Марина повторяет наставления, которые я давно вызубрила наизусть: «Размели зерна до пастообразного состояния, а потом растирай дальше, чтобы не осталось ни одной твердой крошки, даже самой маленькой. Скалка должна идти гладко, без скрипа. В нашем заведении пока не достигнешь истинного совершенства — не останавливайся».

Я и не останавливалась, пока Марина не говорила: «Довольно», даже если я растирала зерна часами — на горячей каменной плите, лежавшей на печке, растирала так долго и старательно, что мышцы рук сводило судорогой, когда я налегала на железную скалку и катала ее взад-вперед, взад-вперед, вкладывая в эти равномерные движения все силы, — и наконец спина у меня уже просто криком кричала, да и руки тоже.

Пусть себе кричат. Меня волновало только одно — горячая паста, и чтобы скалка шла по ней все глаже и глаже, без скрипа.

Каждый раз, когда Марина наконец говорила «Ну, довольно», слова ее отзывались во мне эхом и наполняли ликующей радостью — именно такую я бы испытала, если бы поднялась в воздух для своего первого полета.

Но к следующему этапу приготовления шоколада меня пока не допускали. Марина собственноручно раскладывала шоколад по круглым формам — готовила брикеты кулинарного шоколада, которому предстояло дозревать еще целый месяц, прежде чем его пустят в дело. Но каждый день, проходя мимо буфета, где хранились формы, я настойчиво, хоть и беззвучно, заклинала те, которые намолола сама: «Получитесь как следует! Пожалуйста!»

Я считала дни, когда наконец придет пора готовить из моих брикетов. И надеялась: вот бы Марина позволила мне попробовать, что получилось из того шоколада, который терла я… Тогда я пойму, хорошо ли у меня вышло.

Впрочем, тем временем другой работы у меня было более чем достаточно.

Над жаровней всегда потрескивала очередная партия какао-бобов, и в мои обязанности входило за ними следить. Сначала они выглядели как обычные бобы — в драконьи времена я бы на них и внимания не обратила. Но к нам в «Шоколадное сердце» их приносили в мешках, с которыми мы обращались так бережно, будто они были набиты золотом. Настоящее волшебство: эти невзрачные бобы таили в себе секрет вкуснейшего ароматного шоколада.

И именно я снимала их с жаровни ровно тогда, когда они уже были готовы открыть свой секрет, как драконы готовы вылупиться из яиц. Первые три раза, когда я вылущивала из тонких, трескучих скорлупок темные зерна бобов, Марина стояла возле меня и пристально следила за каждым моим движением. Малейшая неосторожность — и драгоценное содержимое пропадет безвозвратно. Одна мысль об этом нагоняла на меня страх. Испортить шоколадное зерно — все равно что по неуклюжести сломать тиару с бриллиантами. Вот и хорошо, что Марина караулит рядом и в любой миг спасет меня от ошибки.

Но на четвертый раз, когда я приготовилась лущить жареные какао-бобы, Марина, которая на другом конце кухни возилась с шоколадным муссом для утренних покупателей, вопросительно приподняла полоски меха на лбу, — нет, бро-ви, бро-ви, надо наконец запомнить! — и поинтересовалась:

— Ну? И чего ты ждешь? За работу!

Миг я колебалась, а потом сосредоточилась и принялась за дело самостоятельно.

И меня снова охватило чувство, будто я лечу.

На седьмой день работы подмастерьем в кухню вошел Хорст и простонал:

— Марина!

— Что на этот раз? — Она даже не повернула голову от ковшика, в котором смешивала ингредиенты для фирменного шоколада с чили. — Посетители жалуются? Король явился с визитом? Или ты просто снова хочешь осложнить мне жизнь?

— Не тебе! — Он драматически замахал руками. — Вот ей! — И ткнул в меня пальцем.

Я вздрогнула от неожиданности, но работы не прервала: дробила дальше большую сахарную голову. Ее надо было истолочь в мельчайший порошок — сахарную пудру, которую Марина добавляла в свои смеси. А пока что передо мной лежал брусок сахара в две моих ладони длиной.

— Что с ней не так? В отличие от предыдущего болвана, она не совсем безнадежна. Пока что.

— Пока что? — прошипел Хорст. — А ты случайно не заметила, что она вкалывает тут уже седьмой день подряд? И я ни разу не видел, чтобы ты давала ей выходной.

Что такое выходной? О чем это он? Я недоуменно глянула на Хорста, хотя руки продолжали дробить сахар.

Хорст перевел глаза с меня на Марину, потом обратно, потом опять застонал и затряс головой.

— Каждый подмастерье, — поднял он указательный палец, — по закону имеет право на один выходной в неделю, вернее, вторую половину дня, а также два полных выходных в месяц. Ты забыла?

Марина аккуратно стряхнула в ковшик щепотку темно-красного порошка.

— Я ее не держу. Если хочет заняться чем-нибудь поинтереснее…

Что может быть интереснее шоколада? Да ничего! Я перевернула сахарную голову и принялась дробить ее с другого бока.

— Послушай… — продолжал Хорст, потом на мгновение умолк и вдруг спросил: — Марина, как зовут твою ученицу?

Та пожала плечами.

— Не знаю. Как-то к слову не пришлось спросить.

— Что?!

— Девочка, как тебя зовут? — окликнула меня Марина.

На миг мои руки замерли. Я вспомнила слова Жоржетт: «Давай назовем тебя Евой. Милое приличное имя, обыкновеннее некуда, ничего таинственного».

Если Жоржетт в чем разбиралась, так это в людях и в том,