Белая слива Хуаньхуань - Лю Ляньцзы

Я больше не могла сдерживаться и от души расхохоталась. Отдышавшись, я решила рассказать правду:

– В этом году моей сестренке исполнилось семь. Надеюсь, Ваше Величество простит меня за шалость.

Сюаньлин сделал вид, что ошарашен этой новостью. В порыве поддельного гнева он усадил меня к себе на колени и укусил за мочку уха.

– Вот же хитрая проказница! – прошептал он.

Я, пытаясь увернуться от новых укусов и поцелуев, вертелась туда-сюда.

– Ваше Величество, не безобразничайте! – сказала я, сдерживая смех. – Лекарь говорит, что для вынашивания ребенка и моих спокойных родов вам надо держать себя в руках.

Император сейчас же меня отпустил и уложил на кушетку, а потом наклонился и приложил ухо к моему животу. Некоторое время он делал вид, будто прислушивается к тому, что происходит у меня внутри. Во время этой столь житейской и теплой сцены он выглядел как самый обычный муж, который заботится о своей жене и детях. На меня нахлынули эмоции, и я не удержалась и погладила его по оголенной шее. Вокруг нас цвели и благоухали груши, а я думала: «Вот что такое мирная и счастливая жизнь».

– Разве в два месяца можно что-то услышать? – спросила я у императора.

Он выпрямился так резко, что я невольно вздрогнула, а когда он обхватил меня и начал раскачивать из стороны в сторону, у меня слегка закружилась голова.

– Хуаньхуань! Хуаньхуань! – Император заливался мальчишеским смехом. – У нас с тобой будет ребенок! Ты даже представить не можешь, как я счастлив!

Я рассмеялась вслед за ним, и с меня слетели упавшие грушевые лепестки, наполняя окружающее пространство легким ароматом. Я обняла императора за шею и нежно сказала:

– Я тоже очень счастлива.

Сюаньлин подобрал один из грушевых лепестков и положил мне между бровями.

– У груши настолько белые лепестки, что их часто сравнивают со снегом, – сказал он, – но, когда они лежат на твоей коже, они кажутся бесцветными, а это значит, что кожа Хуаньхуань белее снега.

Я поднялась и приникла к груди Сюаньлина. Проведя рукой по подушкам, я собрала горстку полупрозрачных невесомых лепестков и сказала:

– У императора У-ди из династии Сун [130] была дочь, принцесса Шоуян. Однажды она отдыхала в зале Ханьчжандянь, а за окнами в это время цвела красная слива. Ветер сорвал один из цветков, и тот приземлился между бровей спящей принцессы. Цветок с пяти лепестками смотрелся на белоснежной коже настолько красиво, что служанки не стали его убирать и смыли его только через три дня. Женщинам, жившим во дворце, очень понравилось такое украшение, и они стали рисовать у себя на лбу яркие цветы сливы. Отсюда и пошел «Сливовый макияж». Как жаль, что цветы груши слишком блеклые и их нельзя использовать как украшения.

– Если тебе этого хочется, то украшение сделать не так уж и сложно, – сказав это, император взял меня за руку и повел в заднюю комнату Иньсиндяня.

Усадив перед зеркалом, он приложил цветок груши к коже между моими бровями, взял со столика кисточку, обмакнул ее в темно-красные румяна и обвел цветок по контуру. Потом он взял серебряный порошок и нарисовал пестик и тычинки.

– Что скажешь, Хуаньхуань? – спросил Сюаньлин, довольно улыбаясь.

Я посмотрелась в зеркало и заметила, что лицо сразу стало выглядеть свежее и изящнее. Такое украшение делало облик более нежным и даже чуточку кокетливым, в отличие от обычных хуадяней [131], которые порой смотрелись слишком вычурно.

– Красиво, – я посмотрела на императора с улыбкой, – вот только сам цветок груши белый, поэтому, если обводить его красными румянами, он не будет похож на настоящий.

Сюаньлин задумался, а потом развел руками:

– Больше я ничего не могу придумать. Если оставить просто белый цветок, то какое же тогда из него украшение? Надо выбирать что-то одно.

– Наш мир устроен так, что всегда надо выбирать что-то одно, и поэтому идеальная красота остается недостижимой.

– Главное, чтобы было красиво. Макияж для того и придумали, чтобы делать людей прекраснее, чем они есть, а не для того, чтобы он был правдоподобным. Давай-ка назовем это украшение «Прелестная груша». Тебе нравится?

Я еще раз посмотрела на свое отражение и улыбнулась:

– Сылан сам нарисовал, сам же и назвал. Как ловко!

Я видела, что императору очень нравится творение его рук, потому что с его лица не сходила довольная улыбка.

– А давай ты прочитаешь стихотворение про грушу, чтобы стало еще веселее, – вдруг заявил Сюаньлин.

После полудня ворота дворца закрыли и вокруг стало тише. Я задумчиво посмотрела на цветущие за окном деревья и недолго думая начала читать нараспев:

– Пустой мой двор наполнен одиночеством, весна уже прощается со всеми. Земля покрыта слоем грушевых лепестков, но гостя нет, ворота все закрыты [132].

Я осознала, что именно сказала, только тогда, когда слова уже были произнесены. Мне стало не по себе, и я мысленно начала ругать себя за глупую ошибку. Как я только додумалась читать государю стихи, наполненные жалостью к себе, тем более написанные от лица впавшей в немилость наложницы? Вот же невезение, что именно они первыми пришли мне на ум!

Но казалось, что Сюаньлин не обратил внимания на суть стихотворения.

– Сегодня такой замечательный весенний день, – спокойно сказал он, – мы с тобой наедине за закрытыми дверями в окружении цветущих груш. Почему же ты говоришь об одиночестве? Хотя в твоих стихах и есть груши, от них веселее не стало. Надо тебя наказать.

Император обернулся и, увидев на столике у окна недопитый кувшин с вином, принес его мне вместе с пустой чаркой.

– В наказание ты должна выпить.

Он наполнил чарку и протянул мне. Я выпила вино залпом, после чего посмотрела на императора и сказала:

– С тобою пьем вино мы вместе…

– И старость проведем вдвоем [133], – подхватил Саюньлин.

Он забрал у меня чарку, вновь наполнил ее до краев и, скрестив со мной руки, осушил ее одним глотком.

– Ведь именно так пьют из брачных кубков? – спросил он с улыбкой.

Во дворце было тихо. Казалось, что в нем не осталось никого, кроме нас. Но именно в этой тишине, ранее наполненной одиночеством, я проводила самые безмятежные и счастливые часы за последнее время. В груди разлилось благодатное тепло. Из меня еще не вышел прежний хмель, а тут я снова выпила, поэтому неудивительно, что щеки у меня запылали так, словно я их густо намазала румянами или будто у меня на щеках расцвели