Американка - Юрий Марксович Коротков

Мы помолчали.

— Ну как там? — указал я глазами наверх.

— Нормально. Сидим на облаке, на вас смотрим.

— И братан смотрит? — дрогнувшим голосом спросил я.

— Ага. Он все видит. Брать чужое — грех… — со значением повторил Кисель.

— А где он? Ну хоть в какой стороне, покажи?

— А вон, гляди, — Кисель указал вверх, на яркую звезду между облаков.

Я задрал голову к небу, а когда опустил глаза, в переулке не было ни души, только арбузный осколок лежал на земле.

— Эй! А что же мне делать? — отчаянно заорал я. — Пусть скажет, что мне делать! Пусть хоть знак подаст!..

Тишина была кругом. Я сел на траву под забором и печально повесил голову.

Злой Леха и перепуганная Антонина вместе выскочили на звонок и остолбенели на пороге, увидав меня в обнимку с татуированным уркой Третьяковым.

— Ваш парнишка, в натуре? — просипел тот и подтолкнул меня к двери. — Вперед, штрафные батальоны. Искупим грехи кровью… Ты сильно-то его не обижай, не ссы в песок, не делай пыли. Перебрал, бывает, бля бу, век свободы не видать… — он чиркнул ногтем по горлу и пошел обратно в ночь, свесив длинные руки и бормоча что-то под нос.

ЭТО ЕСТЬ НАШ ПОСЛЕДНИЙ И РЕШИТЕЛЬНЫЙ БОЙ

Мы с Демой сидели рядышком на берегу круглого тихого озерка, под плакучими ивами, опустив ноги в зеленую воду, и мечтательно смотрели вдаль.

— Тебе какие больше нравятся — блондинки или брюнетки? — спросил Дема.

— Блондинки, — не задумываясь, ответил я.

— А мне брюнетки. Батя говорил, чем черней, тем страстней. А цыганки, те вообще — живым не слезешь…

— У тебя много?

— Штук десять.

— И у меня штук десять. Пошли.

Мы встали и принялись отдирать от босых ног лоснящихся черных пиявок.

Мы сдали их толстой аптекарше. Две самые худосочные она забраковала, а остальных пустила плавать в большую банку, полную пиявок, и выдала нам по двадцать копеек.

Динка Огурцова независимо огляделась в Деминой мастерской, просвеченной солнцем сквозь щелястые стены. Дема закрыл дверь на крючок.

— Ну, принесла? — нетерпеливо спросил он.

— Принесла! — с вызовом ответила Огурцова. — А что мне за это будет?

Дема вынул новенький помадный футлярчик. Огурцова открыла, вывернула красный столбик помады и придирчиво осмотрела.

— Так уж и быть, — сказала она и достала из портфеля толстую колоду засаленных карт.

— Ух ты-ы… — восторженно выдохнули мы с Демой.

На первой же карте, восьмерке пик, лежала голая тетка, задрав ноги в туфлях, как пароходные трубы, а между ног у ней пролез голый мужик. — Откуда у тебя?

— Трофейные, отец у немца убитого забрал. Смотрите быстрей, мне обратно надо положить.

Но быстрей не получалось, некоторые карты приходилось вертеть во все стороны, чтобы понять: что, откуда и куда. Мы с Демой сидели плечом к плечу, Огурцова поодаль старательно делала вид, что скучает, но время от времени зыркала в карты.

— Гляди, по-собачьи, — осклабился Дема.

— Темнота! — снисходительно сказала Огурцова. — Между прочим, это самое естественное положение.

— А ты откуда знаешь? — хором вскинулись мы.

— Читала! — ответила Огурцова и показала язык.

— Тоже мне, ученая! — сказал Дема. — А знаешь, почему у бабы-Яги детей не было?

— Ну?

— Потому что у Кащея Бессмертного яйцо за тридевять земель! — Дема заржал.

— Дурак! — с сожалением вздохнула она.

Мы из последних сил изображали безразличие на лицах, — мол, и не такое видали, — но делать это было все труднее.

Мы разом закинули ногу на ногу и с ненавистью косились на Огурцову. Она поняла это по-своему и кокетливо одернула короткую юбку.

— Во акробаты… — изумленно сказал Дема.

— Я в цирке такое видел, — отозвался я. Мы разглядывали туза бубей, где мужик скрутил тетку в бараний рог, ногами к голове в обратную сторону.

— Ничего особенного… — начала было Огурцова учительским голосом.

— Слушай, вали отсюда! — взорвался Дема. — А то сейчас закатаю между глаз — уши отвалятся!

— Не очень-то и хотелось, — оскорбленно сказала Огурцова. — Больше не принесу, не просите!

Она вышла, Дема запер за ней дверь и опрометью кинулся обратно. Мы торопливо разворошили на столе колоду.

— Ты какую будешь?

— Эту.

— Ты же говорил, тебе блондинки нравятся.

— Да все равно.

— А я эту. Нет! Эту!

Мы развернулись спина к спине и дружно запыхтели, заработали кулаками.

— Зараза! — Дема вдруг сорвался с места и ударил ногой в щелястую стену. За стеной послышался смех убегающей Огурцовой. — Все чувства перебила… Другую возьму! — он выбрал другую карту, но тут же снова снаружи послышались шаги и дернулась дверь на крючке.

— Убью! — мы вдвоем кинулись к двери, запахивая брюки — и замерли на пороге. За дверью стояла Танька.

— Привет, — сказала она, удивленно разглядывая наши потные красные рожи. — Вы чего тут делаете?

— Это… уроки учим… — ответил Дема, за спиной у меня торопливо застегивая последнюю пуговицу.

— А-а… Пойдем, погуляем? — будто бы улыбаясь, но напряженно, испытующе глядя мне в глаза, сказала Танька.

Я только кивнул, обалдевший от неожиданного счастья.

— Ты же велел ни с кем не ходить, — усмехнулась она. — Тогда сам со мной гуляй. Не могу же я дома сидеть с утра до ночи.

— Ага, — кивнул я. — А куда?

— На кирпичный.

Дема присвистнул сзади. У меня тоже екнуло сердце.

— Спорим, что струсишь? — сказала Танька, не дожидаясь ответа.

— Я?! На что спорим?

— На американку.

Я совсем обалдел. Но Танька, кажется, не шутила.

— Любое желание? — уточнил я.

— Любое желание.

— Любое?! — со значением спросил я.

— Любое, — подтвердила Танька. — Я свое могу сразу сказать: если я выиграю — ты ко мне больше не подойдешь.

— Пошли! — сказал я. — Подожди только…

Я огляделся в мастерской и сунул в карман тяжелое зубило.

— Ты что, Коляда! — выпучив глаза, прошептал Дема. — Не ходи, убьют!

Я молча вышел, и мы с Танькой на пионерском расстоянии двинулись к кирпичному.

—