Американка - Юрий Марксович Коротков

Мы медленно шагали по немощеным улицам «кирпички». Я бесшабашно поглядывал на Таньку и косил в сторону сумасшедшими глазами. Я еще надеялся на чудо. Господи, добрый дедушка на облаке — ведь бывают же иногда на свете чудеса! Пронесло же меня пьяного!

Но навстречу из переулка вышли два пацана и встали, как вкопанные, увидав нас. Один тотчас умчался, второй, поотстав, двинул за нами.

— Обними меня, — приказала Танька. Я осторожно положил ладонь ей на спину, но она по-хозяйски забросила мою руку себе на плечи и тесно прижалась.

Когда я снова оглянулся, сзади неспешно пылили уже человек пятнадцать — сунув пальцы в мелкие карманы клещей, зажав папироски в зубах и ухмыляясь.

Мы сделали полный круг по «кирпичке» и вышли к пустырю у железной дороги. Здесь нас поджидали остальные во главе с Кочетом. Мы с Танькой остановились, пацаны сзади подтянулись ближе — кольцо вокруг нас замкнулось.

— Слепень! — не оборачиваясь, окликнул Кочет подручного. — С каких это пор железнодорожные гуляют по нашему району? Да еще с нашими девками?

— Ты не заблудился, Коляда? — хихикнул Слепень.

— Не ссы в компот — там повар ноги моет! — ответил я. — Предупреждаю: бью только два раза — раз в лоб, другой по крышке гроба!

Танька, как положено, молчала, пока мы толковали. Похоже, она уже жалела, что втянула меня в эту историю, но было поздно. «Кирпичные» ухмыляясь, разом двинулись на меня, но тут сзади послышался дружный топот. Дема не подкачал — наши подоспели вовремя.

«Кирпичные» расступились, и наши выстроились у меня за спиной. Опять пошло толковище.

— Куда спешим, болты мазутные? — крикнул Слепень.

— Это кто же воняет? — Петька-Черный зажал нос и огляделся. — А, это ты, муха навозная? Все говно съел, на завтрак не заначил?

Так они перекрикивались через нас с Танькой.

— Это кто там такой шустрый? — прищурился Кочет. — Это ты, Черный? Иди сюда — станешь красный!

— Спешу, но сильно опаздываю!.. Что, опять все на одного?

— Зачем? — нехотя ответил Кочет. — Все по закону: пускай дерется с каждым по очереди, кто предьявит!.. Ну? — Кочет оглядел своих. — Кто предъявляет?

— Уйди, — я оттолкнул Таньку, снял пиджак, чтобы не испачкать, и ждал.

«Кирпичные» переглядывались: одеты все были, как и наши, уже для танцев — в парадные, тугие на жопе клеши, начищенные штиблеты и новые рубахи — не раздеваться же догола. Одно дело — отметелить меня всей кодлой, другое — драться всерьез. Драка была не ко времени, но и расходиться тоже было глупо.

— На Таньку, что ли, предъявлять? — нехотя сказал кто-то. — Да ну ее…

— Коляда же трехнутый, как братан, — поддержал другой. — Потом с самопалом прибежит…

Толковище затягивалось. У меня уже спину сводило от напряжения. Вдали раздался паровозный гудок.

— А пускай под поезд ляжет! — крикнул Слепень. — Обоссытся во все штаны!

— Ну, в натуре! — оживились «кирпичные». — Пускай ляжет!

— Ладно, — решил Кочет. — Коляда! Не забздишь — уйдешь по-хорошему!

— Как — под поезд? — не понял я.

— Увидишь, — ухмыльнулся Кочет. — Пошли!

Все быстро двинулись вдоль путей — «кирпичные» и наши в две колонны, а мы с Танькой посередине, как молодогвардейцы, которых ведут на расстрел.

Там, где из-под рельсов была выдернута шпала, Кочет остановился.

— Залезай!

Я неуверенно глянул на узкую щель под рельсами:

— Прогнется — не раздавит?

— Не знаю, не знаю, — хихикнул Слепень. — Это уж как повезет.

— Лезь, не телись. Скорый идет, — сказал Кочет.

Издалека приближался шум состава. Я посмотрел на Таньку. Она чуть заметно кивнула. Я протиснулся под рельс ногами вперед и лег лицом вверх поперек пути, только голова осталась торчать сбоку.

Из-за поворота показался тепловоз и стал вытягиваться поезд, машинист дал двойной гудок. Мужики, не оглянувшись на него, прикурили друг у друга на рельсах и не торопясь отошли в сторону. Машинист заметил меня и гудел уже не умолкая. Я смотрел снизу на равнодушное, тупое лицо тепловоза с узкими глазками, разрисованное белыми и красными полосами. Гудок накатывался волной, давил на перепонки, земля задрожала подо мной и заходила ходуном, натужно зазвенели рельсы, заскрипели костыли в шпалах, и поезд налетел, обдав меня острым песком и жаром раскаленного металла, у самых глаз замелькали колеса, масляные буксы, какие-то рычаги и шланги. Рельс гнулся, сантиметр не доставая до груди. Я заорал, не слыша себя в железном грохоте, и орал, пока не проскочил, не ушел, покачиваясь, вдаль последний вагон. Тогда я умолк в глухой ватной тишине.

Дема и Черный вытащили меня подмышки и поставили на деревянные ноги. Мужики смеялись и хлопали меня по плечу, и наши, и «кирпичные», а я только покачивался и водил кругом соловыми глазами.

— Молоток, Коляда! — огрел меня пятерней и Кочет. — Живи, пока на глаза не попадешься! Айда на танцы!

И они всей гурьбой двинули по шпалам вслед исчезающему поезду. Сзади Танька вела меня под руку.

Толстый билетер у танцплощадки расплылся от радости и цепко схватил меня за руку.

— Отвали, моя черешня! — грозно сказал я. — Не тяни руки — протянешь ноги.

— За всех! — Кочет широким жестом сунул ему в карман пятерку.

Толстый закис, увидав нашу дружную кодлу, и принялся отсчитывать билеты.

— Я корова, я и бык… — пропел под нос Дема, проходя мимо.

В загоне уже вовсю шли танцы. Дема направился к скучающей у решетки Огурцовой. Та скривила накрашенные нашей помадой губы и отвернулась.

— Ну че, Огурец, пойдем потопчемся? — миролюбиво предложил он.

Огурцова положила ему руки на плечи, по-прежнему оскорбленно глядя в сторону.

Я неловко взял Таньку клешнями за талию, будто груз собирался нести, она освободилась и прижалась ко мне, склонив голову на плечо. Тут же отстранилась, изумленно глянула вниз, потом на меня. Я покраснел, вытащил из кармана зубило и бросил сзади на пол.

В каждой строчке

Только точки

После буквы «л»… —

страдал, таял на сцене Ложечевский, —

ты поймешь,

конечно, все,

что я сказать хотел.

Сказать хотел,

но не сумел…

— Ты выиграл, — сказала Танька, поднимая ко мне глаза.

— Ага, — подтвердил я.