Американка - Юрий Марксович Коротков

Я не то чтобы отвел глаза, но почему-то внимательно следил за арбузом, который вылетел у Киселя из рук, ударился о землю и раскололся. Куски арбузной мякоти раскатились, наворачивая на себя песок и сразу пропитывая его красным соком.

— Ух, ты-ы-ы… — восторженно прошептал Дема, озираясь в церкви.

Мы замерли у дверей, разглядывая картинки на потолке, иконы и свечи, горящие в высоких подсвечниках. В церкви было пусто, только вдалеке, у золоченого стенда главными иконами стоял открытый гроб и несколько старушек в белых платочках. Поп в блестящей рясе запевал басом, старушки вразнобой подхватывали дребезжащими голосами.

— Ты когда-нибудь в церкви был? — шепотом спросил Дема.

— Меня бабка в деревне крестила в четыре года, — ответил я. — Я не помню ничего, помню только, тетка рядом голая в одной ночнушке стояла.

— Как ты думаешь, золотые? — кивнул Дема на иконы.

— Не знаю. Пошли, проверим…

Мы осторожно, бочком подошли к стене, и Дема, воровато оглядевшись, постучал ногтем по иконной раме.

— Золото, — определил он. — Только тонкое… А у нас дома икона есть. Отец на ней мясо рубит — доска крепкая.

— Пошли, а то Матильда заметит, — прошептал я.

Мы выскользнули из церкви. За углом дожидалась конца службы наш класс во главе с заплаканной Матильдой.

Потом мы стояли на кладбище перед гробом: с одной стороны старушки и поп, с другой выстроился класс.

Когда гроб подняли на веревках и занесли над ямой, Киселева бабка заголосила и стала цепляться за него. В ответ захлюпали наши девчонки. Мужики крепились, сжимая зубы, следя за раскачивающимся дымящим кадилом…

Когда все закончилось, Матильда громко высморкалась и сказала:

— Вот… И пусть это послужит всем уроком…

— Дема! Коляда! — послышался сзади шепот. Мы обернулись — Петька-Черный манил нас издалека.

В кустах у ограды сидели железнодорожные, посредине на расстеленной газетке лежали желтые огурцы и лук с комьями земли в бороде, выдернутый в ближайшем огороде, и стоял пятилитровый бидон.

— Давай. Помянем Киселя, — Черный вручил Деме крышку от бидона и налил в нее мутного самогона.

Дема поднес было крышку ко рту, нюхнул, и его свело с головы до ног.

— Чего? Чистяк! Отец гнал, — обиделся Черный.

— Жалко Киселя, — вздохнул Дема, затягивая время, искоса примеряясь к крышке. — Хороший был парень.

— Давай, не телись!

Дема хэкнул и присосался, перевел дух и кинулся грызть лук вместе с кожурой и песком. Черный налил мне.

— А ему чего, он верующий, — сказал кто-то. — Его боженька сразу на небо возьмет… Может, сидит вон уже на облаке, ноги свесил и на нас зырит…

Все невольно глянули вверх, на облака.

Мы с Черным волокли пьяного Дему по переулкам. Мы и сами заплетались ногами, поэтому шарашились из стороны в сторону: то врезались в забор, то падали и роняли бесчувственного Дему.

Мы прислонили его к двери, позвонили, сбежали вниз и затаились. Дверь открылась, и Дема рухнул внутрь, только грязные ботинки остались торчать наружу. Потом и ботинки, скребя носками, втянулись в квартиру, и дверь захлопнулась.

Потом я обнаружил себя в чужом подъезде, изумленно вылупился на дверь, перед которой стоял, сообразил, что это Танькина, и успокоился. С трудом попал пальцем в звонок и навалился на него, свесив голову на грудь.

Открыла сама Танька в коротком халате. Она уперла руки в бок, закипая. Молча сняла мой палец со звонка.

Я поднял голову.

— Таню пзвите, пжлста, — сказал я. — А-а… это уже ты?

Танька всплеснула руками и тихо засмеялась, с восторгом глядя на меня.

— Выйдем, пгворить надо…

Она спустилась за мной во двор и встала напротив.

— Ты это… не ходи с Кочетом, пнла?.. И ни с кем не ходи… потому что ты длжна… помнить… А кто прставать будет — мне скажи… убью, пнла?

Танька пыталась сделать серьезное лицо, вдумчиво кивала, кусала губы, и все же ее прорывало смехом.

— Ты не смейся… Я срзно говорю… А если ты забудешь, я тебя… то я тебя…

Я не нашел больше подходящих слов, рванул ее за плечи, разинул рот и впился в нее от носа до бороды. Танька мычала, давясь от смеха и выкручиваясь у меня из рук.

Тут я вспомнил, что забыл спросить пароль, оторвался и сказал:

— А тебе не холодно?..

— А ты похож на него, — сказала вдруг Танька. Она еще улыбалась, но напряженно щурила глаза, будто не на меня смотрела, а вглядывалась сквозь меня куда-то вдаль. — Я не замечала, как ты на него похож… — тихо сказала Танька. Она взяла меня ладонями за голову и повернула, как куклу. — Вот так… и так особенно… — она быстро, требовательно рассматривала меня в упор, поворачивая из стороны в сторону, провела пальцами по губам, по щеке. — Губы такие же… и волосы… Ты даже не представляешь… как ты похож… — еще тише сказала Танька, медленно приближая лицо с остекленевшими глазами.

В этот момент в горле у меня громко булькнуло, я едва успел отвернуться и согнулся напополам. Танька облегченно засмеялась, стряхивая оцепенение. Она держала меня, не давая завалиться в кусты, и заботливо уговаривала:

— Ну, еще… ну, постарайся… Вот и молодец!

Когда я проблевался, она подтащила меня к колонке, наклонила и вымыла лицо. Я потянулся было снова к ней, но она, смеясь, развернула меня к дороге.

— Все, все… Ну, сам дойдешь? Смотри, осторожнее.

Я кивнул и поплелся восвояси.

На площади у костра грелись матросы-балтийцы, перепоясанные пулеметными лентами, пели Варшавянку и пили портвейн.

В нашем темном пустынном переулке я вдруг почувствовал, что кто-то есть рядом, кто-то крадется в темноте за мной. Я пошел быстрее, тревожно оглядываясь, и выбежал в спасательный круг света под одиноким фонарем.

— Эй, кто тут? — заорал я, сжав кулаки. — Выходи! — и вдруг увидел знакомую неуклюжую фигуру.

— Кисель, ты?.. — едва пошевелил я пересохшими губами.

Он шагнул чуть вперед, на границу зыбкого света и протянул ко мне донышко разбитого арбуза.

— Вот, — виновато сказал он. — Не донес…

— Что же ты, Кисель! — горько сказал я. — Что ж ты раньше не оглянулся!

— Бог наказал. Брать чужое — грех. Даже государственное.

Я уныло покачал головой.

— А за бомбу на танцах попало?

—