Разбирая огонь - Александр Уланов

Итальянские садики на крышах без итальянского непринятия себя всерьез. «Машину для жилья» придумал скорее Осман, чем Ле Корбюзье. Она получилась довольно увесиста и не очень поворотлива, лепнина добавила основательности, а не лёгкости. Девушкам топлесс на фасадах остается только ехидно улыбаться, выглядывать из листьев, оставлять корзинки с каменными цветами. Дерево из кадки выбрало стену и распласталось по ней, теперь его не передвинуть. Огромная церковь притворяется греческим храмом. Арки сбоку притворяются узкими домами с окнами. Банк обзавёлся колокольней. Фонтанчики украшают улицу, но ни одна из четырёх девушек попить воды не даст. Лёгкость не в медленно темнеющих от времени домах, а в людях. Ирония у них же. На частной улице один дом — философов, другой режиссёров, влюблённым понадобились два. Но философы прихватили себе ещё кафе, а книги по искусству поселились на фабрике шляп.

Сверху — не сомкнутая черепичная чешуя, а окна мансард и сигареты труб. Город в небо — взглядом и дымом. И людям жить до самого неба. Готика сделала город — и её никаким выпрямлением и закруглением не прогнать, разве что иногда заставить отступить внутрь. Углы, бросок вверх, разнообразие, фантазия. Линии золота хорошо подчёркивают темноту. Но свет витражей ярче, он свет, а не цвет, он кружит голову, одновременно высвечивая и обостряя внимание. Готика не только для церквей, дворцы и частные дома растят её на балконах и крышах, вытягивают горгулий ещё дальше, переманивают к себе орлиноклювых химер, чертей, обезьян, акробатов. Она выгнала на холм гладкий попсовый пряник Сакре-Кёр, у которого нет своих сил, чтобы подниматься к небу, который не рискует положиться на воздух, чтобы тот подпирал его стены. Честнее маленькая новая церковь, поднявшая готическое горение с завершения окна под самую крышу, к кресту, над своим красным кирпичом. Или центр современного искусства, который тоже вынес наружу свои ребра, трубы и лестницы.

Прошлое отпечатками ракушек в стене, башенками, вклинившимися в углы домов, перекрестьями балок под острыми крышами на бывшем болоте, выщербленной крепостной стеной, которая появляется в самых неожиданных местах, чтобы около неё играли в футбол гимназисты. Музей прячется под землю и накрывается пирамидой. Римский амфитеатр скрывается во дворах. Римские термы уцелели, обернувшись монастырем.

Город помнит о своём корабле. Дом собирает заморские чудеса — зубастая акула выпрыгивает из кораллов, не менее зубастый крокодил уверенно направляется к крыше, белобивневый слон смотрит на высокомерного верблюда, тигр разговаривает с внимательной змеёй, летучие рыбы гонятся за попугаями, рыбак в зюйдвестке вытягивает в лодку сеть сельдей — наверное, самое экзотическое? На другом фасаде среди лангустов и рыб размахивает щупальцами осьминог. За головами учёных в нимбах из носов рыб-пил прячутся скелеты китов и ламантинов, вышагивают вымершие заморские страусы. Верхушки домов — шлемы рыцарей или водолазов.

Башня, которая просто так, не колокольня и не укрепление, распространяя горгулий со своей крыши, дала возможность другой башни, прозрачного выражения высоты, которое только потом приспособили под радиостанцию. Ещё башня спряталась внутрь школы, не хочет, чтобы к ней подходили не желающие учиться. Третью с трудом видно в промежутке между домами, к ней подойти только живущим в ней. Открыв дверь с улицы, попадаешь не к ней, а во двор, полный ковров и лоскутных одеял. Деревья раздеваются от коры, подвешивая в воздухе зернистые шары. В магазине для жизни предлагают череп.

Голуби аккуратно рассаживаются по одному на изгибах фонарей. Застывшая симметрия парков. Музыка, живопись, литература разбегаются от академического блеска. Рациональное — хорошее основание для иррационального. В полутьме крипты, в разделении потоков света витражей накапливалось думавшее, что идёт к богу, потом понявшее, что идёт. Узнавать Сорбонну по башне обсерватории. География обзавелась длинной метлой, фармацевтика глиняными крынками на крыше.

У химер много различных частей — много различных жизней и возможностей — потому они и задумчивы. И изломаны противоречиями. Не пугают — смотрят, стремятся из камня в воздух, улыбаются, говорят, разрывая словами собственный рот. Наверное, человек и есть самая химерная химера. От пустоты шпиля королевской капеллы перехватывает горло. Осы просятся в дома. Не праздник и свобода, но большая возможность свободы и праздника.

Модерн проглядывает кипением зелёных цветов вокруг совы и летучей мыши. Морской конёк, повернувшись спиной к прохожим, поддерживает балкон улыбающихся лиц. Колонна растет из негладкости корней и приходит к негладкости цветов. Платаны вспыхивают зеленью на золоте. Радуешься, найдя книжный, который пропал на старом месте, но теперь обнаружился в новом.

Часть города решила включить небо в себя, спустить его к себе (витражи уже пробовали за шестьсот лет до). Выстроив для него раму. Предложив ему зеркала под разными углами наклона от мостовой до крыши. Привлекая подобием — прозрачностью домов, их формами, похожими на волны ветра, сгибы его складок, остроту его порывов. Чересполосицей света, дрожанием его бликов. Небо иногда касается — но предпочитает оставаться в глазах и в голове. Оставляя зеркала отражать друг друга и странность скульптур — слишком доволен собой большой палец.

Расплываясь в разные стороны, девушки образуют за собой цветы. Те, кто плывут вокруг них, встретятся в поцелуе так, что общими станут даже глаза — но головы всё-таки останутся различными. Подниматься по лестнице навстречу падающей с деревянных ворот воде. В одной надписи демократия и любовь, сопротивление и птицы, молчание и кино — с которого в 1968 и началось. Память восстания впечатана в стену ядром. На стене остаётся тень дерева с листьями, пусть дерево давно облетело. Движение камня требует тонкости от людей. Светло-серый города — холст для их красок.

Книги встали во всю стеклянную высоту по четырем углам. В ваннах купается трава. Кто танцует на вертикальной стене, держась за ленту. Собирая головоломку расколотых от собственной скорости всадников. Сложностью и надеждой. Круглыми разноцветными кружевами на стене вокзала. Лодками, ставшими лепестками огромных серебристых цветов. Тряпки, превратившись в железо, прилипли к стене. Дракон, дыша паром, гремя челюстями, хрустя балками, поедает на глазах собравшихся старый дом. Другие драконы подрабатывают, подпирая балконы, но платят им немного, некоторые совсем отощали. Сфинксы — женщины, но не столько спрашивающие или душащие, сколько тоскующие. Велосипеды летают — один удобно устроился за окном, другой высовывается передним колесом над каналом. Глаз да глаз за ними, иначе скроются совсем, и к ним присоединится улетающий от себя, не справившись с увиденным, Рембо. Красный камень стекает по стене дома, обтекая окна, за которыми остаются белые следы.

Город основание, людям дальше выходить из удобства вопросами, свободой, одиночеством. Танцуют красные ленты, увлекаемые воздухом из-под земли. Пока на улицах продают книги, город