Жрец Хаоса. Книга ХV - М. Борзых

Баязед терпеливо ждал. Он умел ждать — этому искусству его обучали с детства. И его терпение было вознаграждено.

Во-первых, после опадания щита появились обнажёнными не только император, но и, как выяснилось позже, императрица. Девчонка, которую северянин втолкнул в Янтарную комнату вслед за принцем, вышла оттуда с таким же пламенным венцом над головой. И коронацию они прошли совместно — именно поэтому, возможно, и продлился ритуал несколько дольше. Ведь нужно было проверить ещё и супругу на соответствующее верноподданничество Российской империи и русской земле.

А затем, когда императорская чета удалилась сменить наряды перед празднеством, к Баязеду обратился великий князь Михаил Дмитриевич. Седовласый, с военной выправкой и цепким взглядом, он склонился перед султаном ровно настолько, насколько того требовал этикет, и произнёс негромко:

— Ваше султанское величество, осмелюсь просить вас уделить мне некоторое время для решения спорного кровного вопроса, касаемого непосредственно вас.

Баязед, признаться, был даже заинтригован. Что это за вопрос такой, который Великий князь Российской империи хочет обсуждать с ним, султаном Османов, здесь и сейчас? Однако же для себя он решил заодно спросить и об имеющихся у казанского мурзы в роду девицах на выданье. Мало ли, вдруг получится перевести тему в сторону потепления дипломатических отношений между империями Огня и Тьмы путём брака с русской тенеманткой.

Потому, отправляясь за Великим князем из Алексеевского зала и выходя на улицу, в Кремль, Баязед сдерживал любопытство. Они пересекли внутренний двор, засыпанный декабрьским снегом, миновали караулы, вытягивавшиеся перед ними во фрунт, и направились к огромному мрачному зданию, по виду больше напоминавшему тюрьму, чем какую-либо часть дворцового комплекса. Здание явно дышало древними заклинаниями и конструктами. Баязед чувствовал их кожей, чувствовал, как переплетаются под землёй охранные плетения, некоторым из которых было не меньше нескольких столетий.

Великий князь поддерживал лёгкую беседу фактически ни о чём, дипломатический трёп о природе, погоде, этикете и особенностях прошедшего ритуала. Баязед отвечал в тон, не позволяя голосу дрогнуть, хотя внутри него разгоралось любопытство. Что там, в этой тюрьме? Кого или что ему хотят показать?

Каково же было его удивление, когда на пороге приземистого каменного мешка, больше напоминавшего основание башни или донжона, его встретил новоявленный император. Андрей Алексеевич Пожарский, только что прошедший огненное перерождение, всё ещё с пламенным венцом, сияющим над головой, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Баязеда с выражением, которое султан никак не мог истолковать. Это не была враждебность. Не было там и подобострастия. Это было… предвкушение?

— Ваше султанское величество, — произнёс император, и его голос звучал ровно, спокойно, почти доброжелательно. — Благодарю, что согласились уделить нам время. Уверяю, то, что вам предстоит увидеть, стоит того, чтобы ненадолго отвлечься от празднеств. Прошу за мной. Нас уже ждут.

* * *

Я спускался в политическую тюрьму Кремля знакомыми коридорами. Шаги мои гулко отдавались под каменными сводами. Артефактные светильники на стенах мерцали, отбрасывая пляшущие тени, отчего-то реагируя на моё приближение, а охранные плетения, вплетённые в кладку явно ещё до воцарения первых Пожарских, едва заметно вибрировали.

В камере, куда я вошёл, было сумрачно и холодно. На нарах, в блокираторах, подавляющих любую магическую активность, лежал мальчишка-подросток уж очень похожий на того, кого мы пленили в Крыму.

И всё же это был не он. Тьмы в нём было гораздо больше. Да и белки глаз полностью были затоплены чернотой. Он раскачивался вперёд-назад, пребывая не в себе, но это было обманчивое впечатление.

— Князь… — прокаркал мальчишка нечеловеческим голосом, — они обещали, что сестру не тронут, если я соглашусь. В газетах писали, что вы человек чести.

Твою мать! Это же кого и какими посулами в тюрьму засунули, пытаясь обмануть султана?

— Где настоящий пленник?

— Там он, в углу, просыпается… Но минута у нас еще есть… Позаботьтесь о ней… Меня Тьма сломала, не дайте её сломить. У неё тоже, кажется, есть связь. А я… я сам сдался. Не смотрите так. Три десятка жизней на мне… Если бы не сдался, было бы больше.

— Как зовут сестру?

— Уля… Ульяна. Ночины мы. Рыбацкая слобода, Щучий проулок. А я…

Кажется, разумность парня на этом дала сбой. Он забился, словно рыба в сетях, пытаясь вырваться, но спустя минуту обмяк, потеряв сознание.

«Ульяна Ночина. Рыбацкая слобода, Щучий проулок. Надо запомнить. Похоже чьи-то бастарды, если дар так рано проснулся».

Тем временем, тело в углу камеры зашевелилось. Воздушник просыпался тяжело. Ещё бы после недели под наведённым сном. Он всё так же находился в блокираторах, и во рту у него было подобие кляпа — жёсткая кожаная вставка, не дававшая сомкнуть челюсти до конца, чтобы он не смог откусить себе язык. Мера жестокая, но необходимая: пленник уже предпринимал попытки покончить с собой, и терять такого свидетеля мы не могли.

Я присел на корточки рядом с ним, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Мальчишка смотрел на меня с чистой незамутнённой ненавистью, которую испытывает загнанный в угол волчонок. Чёрные волосы его слиплись от пота, на скуле багровел синяк, но взгляд оставался злым и упрямым.

— Слушай меня внимательно, — начал я негромко. — Я представлюсь честно: я князь Юрий Викторович Угаров. Ты находишься в политической тюрьме Кремля. Сейчас за стенкой будет находиться твой отец — султан Баязед IV.

При упоминании отца мальчишка дёрнулся, и в его глазах мелькнуло что-то помимо ненависти. Надежда? Страх? Пожалуй, и то, и другое разом.

— Я прекрасно осознаю причины, которые побудили тебя поменяться с кем-то из янычар местами и попытаться доказать отцу, что ты тоже чего-то стоишь, — продолжал я. — Но, если ты всегда пытался соответствовать крови отца, подумай ещё вот о чём. У любого человека есть не только отец, но и мать. И я знаю, что ты гордишься тем, что ты из Ястребов. Истинные Шахин рождают исключительно сильных магов. И ты такой. Сильный.

Я выдержал паузу, давая словам улечься. Перед тем я использовал слова, подсмотренные в памяти османского принца, пытаясь вызвать гордость за материнский род.

— А ещё я знаю, что у тебя есть родня по материнской линии, которая