Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

См. по этому поводу [Щедровицкий, 1967а].

118

См. [Щедровицкий, 1964в].

119

Например, как она выражена у К. Маркса в «Тезисах о Фейербахе»: «Главный недостаток всего предшествующего материализма — включая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно» [Маркс, 1955, с. 1].

120

Эта сторона воззрений К. Маркса в последнее время все больше выдвигается на передний план. «Животное, — писал он, — формирует материю только сообразно мерке и потребности того вида, к которому оно принадлежит, тогда как человек умеет производить по меркам любого вида и всюду он умеет прилагать к предмету соответствующую мерку; в силу этого человек формирует материю также и по законам красоты».

«Практическое созидание предметного мира, переработка неорганической природы есть самоутверждение человека как сознательного родового существа…» [Маркс, 1956, с. 566].

«Человеческий мир есть мир вещей и явлений, прежде всего созданных самим человеком. Не бог, а человек является устроителем мира, бог есть только иллюзорное, отчужденное отражение собственной роли и собственной миссии человека», — комментирует положения К. Маркса В. И. Шинкарук [Шинкарук, 1969, с. 62].

121

Мы оставляем сейчас в стороне обсуждение социальных аспектов формирования предмета, которым обычно придают весьма важное значение; эти подходы и мнения требуют особого анализа.

122

См.: [Зиновьев, 1954; Zinоvĕv, 1958].

123

Ср. [Лефевр, 1962].

124

См. об этом [Щедровицкий, 1964а].

125

См. по этому поводу [Щедровицкий, Садовский, 1964–1965].

126

Публикуется по изданию: Системные исследования. Ежегодник. 1975 / Акад. наук СССР, Ин-т истории естествознания и техники. М.: Наука, 1976. С. 172–214. Библиографические ссылки и описания уточнены и исправлены редактором.

127

Высокий престиж науки, полученный ею отнюдь не так давно (в лучшем случае за последние 100 лет), привел среди прочего и к тому, что очень многие деятельности, не имеющие ничего общего с научным исследованием, стремятся оформлять свои продукты в виде научных теорий. Это обстоятельство совершенно сместило и разрушило и без того не очень определенные разграничительные линии между различными продуктами духовного производства, и в частности между знаниями разного типа — практико-методическими, конструктивно-техническими, философскими, историческими и собственно научными.

Если еще во времена Ньютона была хорошо известна и ощущалась практически всеми причастными к делу разница между естественной теорией механических движений и техническим учением об орудиях и механизмах, то сейчас как содержание, так и сама значимость этих различений практически утеряны. Это приводит к тому, что сегодня мы называем «научными» буквально все и любые знания, полученные путем специального анализа, — нормы и предписания-алгоритмы в такой же мере, как представления об устройстве машин и описания исторических фактов. Более того, нередко в этом видят существенное обобщение и важный шаг в развитии форм организации деятельности и познания.

В противоположность всем этим представлениям и обиходным практическим установкам мы считаем различение и четкое разграничение разных типов знаний, в том числе различение «естественных» и «искусственных» знаний, исключительно важными и принципиальными как для теории знания, так и для методологии и полагаем, что без них не может проводиться сейчас ни одно методологическое или эпистемологическое рассуждение, претендующее на какую-либо культурную значимость.

В содержательном и формальном аспектах эти различения обсуждались нами в работах: [Щедровицкий, 1966б] и [Щедровицкий, 1972].

128

В последние десятилетия осознание этого факта проникло уже в широкие круги не только гуманитариев, но и естествоиспытателей. Твердая уверенность в том, что научной теории мышления еще нет и это всем хорошо известно, позволила Дж. Томсону бросить фразу: «Наш век знаменует собой начало науки о мышлении» [Томсон, 1958, с. 161].

Отсутствие научной теории речи-языка осознается в значительно меньшей степени, нежели отсутствие теории мышления. Объясняется это прежде всего тем, что за научную теорию обычно выдаются многочисленные конструктивно-нормативные и конструктивно-педагогические системы языка с сопровождающими их практико-методическими и конструктивно-техническими знаниями. Понадобилась длительная и напряженная борьба не для того, чтобы утвердить понимание различия между разными типами знаний в широком сознании языковедов, а лишь для того, чтобы зафиксировать эти различия в литературе и описать характерные черты собственно научной теории (см.: [Щедровицкий, 1969] и [Щедровицкий, 1972]). Было бы наивно думать, что такая фиксация сама по себе приведет к изменению общественных представлений — слишком сильны противодействующие этому идейные традиции и социально-практическая организация современного языковедения, но, во всяком случае, в указанных работах мы достаточно полно изложили те основания, которые заставляют нас утверждать это.

129

См. [Маркс, 1955, с. 1].

130

См.: [Щедровицкий, 1966б; 1967б; 1969; 1972].

131

Ср. [Щедровицкий 1966б, с. 102–117].

132

См.: [Лукасевич, 1959, с. 48–51; Carnap, 1958, p. 31–32; Щедровицкий, 1967б; 1969; 1975д].

133

Более систематически, хотя тоже весьма кратко, строение того, что традиционно называлось «научной теорией» и что мы чаще всего называем «научным предметом», рассматривается в работе [Щедровицкий, 1975а, с. 90–96 (3. Категории и научный предмет)].

134

В данной работе мы совершенно оставляем в стороне эту исключительно важную и принципиальную проблему, вызывающую сейчас столько споров среди исследователей. Чтобы указать на ее значимость, достаточно, к примеру, спросить: можно ли относить к мышлению так называемые умственные действия (см.: [Гальперин, 1954; 1959; 1966])? И обратно, характеризуют ли «умственные действия» мышление (см. [Давыдов, 1959])?

Но точно такие же вопросы можно поставить в отношении демаркационной линии и взаимодействия между мышлением и восприятием (см. [Logique et perception, 1958; Arnheim, 1969; Арнхейм, 1974; Зинченко и др., 1973]), между так называемым теоретическим и практическим интеллектом или мышлением и так называемыми наглядно-практическими действиями (см.: [Пиаже, 1969б; Брунер, 1971; Славская, 1968; Теплов, 1961; Психология детей…, 1964 (гл. V)]), между «продуктивным» и «репродуктивным» мышлением (см.: [Дункер, 1965; Рубинштейн, 1958; Wertheimer, 1945; Пономарев, 1960]), между мышлением и пониманием (см.: [Доблаев, 1967; Щедровицкий, 1974; 1965а]) и т. д. и т. п.

Одним словом, то, что в методологическом рассуждении принимается в качестве достаточно простой и уж, во всяком случае, осуществимой процедуры, то для современных исследователей мышления является одной из самых сложных и важных проблем, до сих пор не получившей сколько-нибудь