Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

актами мышления и моделями элементарных актов не только познавательные отношения, но и объективные связи (об этом см.: [Лефевр и др., 1967; Щедровицкий, 1969; 1972]), и тем более оснований, позволивших нам назвать эти связи связями функционирования, мы лишь повторяем в анализе мышления, и притом совершенно формально, тот ход, который уже был сделан в языковедении, но одновременно хотим объяснить его основания и его подлинную природу и предостеречь от неоправданных трактовок, преждевременно объективирующих полученные при этом изображения и модели.

150

Именно эти вопросы привели А. И. Смирницкого к обсуждению проблемы объективности существования языка (см. [Смирницкий, 1954] и для сравнения: [Лефевр и др., 1967; Щедровицкий, 1969]), а утвердительный и критически не отрефлектированный ответ на них — к идее порождающей грамматики Н. Хомского и ее многочисленным вариантам (см.: [Хомский, 1962; 1965; 1972; Chomsky, 1972; Studies…, 1971; Semantik…, 1972; Мельчук, 1974]).

151

Ср.: [Зиновьев, 1954; Грушин, 1961; Щедровицкий, 1975д].

152

См. [Грушин, 1961, с. 9–36]).

153

См.: [Кант, 1915; Асмус, 1947; Виндельбанд, 1913; Щедровицкий, 1966а].

154

См., в частности: [Леви-Брюль, 1930; 1937; Марр, 1936; 1934а; 1934б; Уорф, 1960a — в].

155

См. [Щедровицкий, 1975д].

156

См., в частности: [Горнунг, 1960; Абаев, 1960; Алексеев, Черкесов, 1953; Войшвилло, 1955].

Стремление во что бы то ни стало сохранить основные способы абстракции и обобщения, принятые в формальной логике, и одновременно удовлетворить принципу исторического развития мышления ставило некоторых исследователей в поистине тяжкую ситуацию: «Сравнивая мышление людей одной эпохи, например эпохи капитализма, с мышлением людей другой эпохи, например эпохи рабовладельческого строя, мы видим, что, несмотря на различия в степени развития, в содержании, оно по своим структурным формам и законам однотипно. И там, и здесь люди пользуются формами понятия, суждения, умозаключения…» — писали М. Н. Алексеев и В. И. Черкесов. А затем на следующей странице вынуждены были добавлять: «Подчеркивая устойчивость форм и законов мышления, не следует вместе с тем забывать, что мышление с момента своего возникновения непрерывно развивается, совершенствуется под влиянием развития производства и вообще всей общественной жизни людей, включая развитие культуры и науки. Изменяется содержание мышления, пополняется его понятийный состав, шлифуется логический строй мышления. Только метафизики могут смотреть на формы и законы мышления как на нечто неизменное, раз навсегда данное» [Алексеев, Черкесов, 1953, с. 6, 7]. Е. К. Войшвилло поставил два подобных же утверждения подряд в одном абзаце: «Формы и законы мышления являются общими для всех людей и народов. Как мышление в целом, так и его формы развивались вместе с развитием языка и получали выражение в соответствующих языковых формах» [Войшвилло, 1955, с. 12]. Как примирить положение о развитии форм мышления с положением о том, что формы и законы мышления являются общими для всех времен и народов, эти авторы не объясняли.

Об этих курьезах не имело бы смысла вспоминать, если бы в основании многих современных попыток строить теорию мышления не лежало то же самое принципиальное противоречие.

157

См.: [Щедровицкий, 1958–1960; 1975б-г; Климовская, 1969].

158

Здесь очень важно и существенно, что предметы исследования и их системные изображения задаются и определяются именно процессами, характеризующими мышление как целое, а не совокупностью единичных актов речи-мысли, принципиальным также является то, что эти единичные акты речи-мысли нельзя рассматривать в качестве элементов системы мышления, внешним образом (т. е. логически вторично) объединяемых в целое протекающими через них разнообразными процессами. Наоборот, именно процессы как таковые задают основное содержание того или иного системного представления мышления, а единичные акты речи-мысли в их конкретной организации и морфологии, взятые в тех или иных отношениях сопоставлений, являются лишь «материалом» этих систем и задают особые, образно говоря, «нижние» слои системного представления мышления (см. [Щедровицкий, 1975а, c. 96–119 (4. Основные категории системного подхода. 5. Схема анализа полиструктурной системы)]).

Между тем до сих пор большинство исследователей, даже из числа тех, кто принимает, развивает и пропагандирует системный подход в исследовании сложных популятивных объектов, таких, как речь-язык и мышление, исходят из непосредственной данности множества единичных «вещей» — актов речи-мысли, высказываний, предложений и т. п., объявляют эти «вещи» элементами системы и затем пытаются связать и объединить их в целое, как бы «пропуская» через них структуры или же процессы функционирования и развития (см.: [Реформатский, 1960; Мельников, 1967а; Уемов, 1968; 1973; Садовский, 1973; 1974; Солнцев, 1971]). Бесспорно, что это пока единственный путь и способ рассуждения, к которому могут прибегнуть те, кто пытается строить системные изображения различных предметов на базе теоретико-множественных (т. е. несистемных и принципиально антисистемных) представлений. Поэтому как стратегия первого и приблизительного совмещения «вещных», теоретико-множественных и структуральных представлений все это допустимо и даже в какой-то мере оправдано, но очень странно, когда подобная механическая комбинация вещизма и структурализма объявляется системным подходом (см.: [Мельников, 1967б; 1969; Уемов, 1968; 1973] и с пафосом противопоставляется традиционному структуральному подходу, практически всегда опиравшемуся на тот же теоретико-множественный, вещный подход.

Таким образом, существо и подлинная проблема системного подхода, на наш взгляд, состоят не в возврате к традиционным вещным представлениям и не в совмещении вещных представлений со структурными, а в том, чтобы найти принципы связи процессуальных, структурно-функциональных, организационно-материальных и морфологических представлений сложного объекта (см. [Щедровицкий, 1975а]), причем в научном исследовании ведущими и определяющими суть и границы системы являются именно представления процессов, а все остальные представления к ним подстраиваются и организуются вокруг них.

159

Из этого, в частности, следует, что не только сопоставления, но и «обобщения», производимые нами при создании системного предмета, носят принципиально иной характер, нежели в тех случаях, когда мы создаем модель отдельного акта мышления и «обобщаем» в нем множество единичных актов мысли. К сожалению, эта сторона дела, как правило, не учитывается во многих современных работах по системному анализу, и дело трактуется таким образом, как будто системные характеристики и параметры могут быть выделены в каждом единичном объекте.

160

Эти пояснения отчетливо демонстрируют, что «течение времени» первоначально фиксируется не в объекте — группа меняющихся единичных актов мысли остается той же самой и существует пока как бы вне времени, и это является обязательным логическим условием выявления и фиксации самого изменения, — а в той познавательной деятельности, которую мы осуществляем в отношении к этому объекту, и определяется